— Что произошло? — спросила она их, когда вилки выскользнули в тарелки с дарами моря и руки замерли на полпути с бокалами белого вина. — Что за чертовщина с нами приключилась?

Хиппи не могла ответить, но Лаура Клейборн знала. «Мы стали старше, — подумала она. — Мы выросли и заняли наши места в общественном механизме. И механизм дал нам играть в дорогие игрушки, и Рэмбо с Рейганом сказали:» Не волнуйся! Будь счастлив!». Мы переехали в большие дома, купили страховки, составили завещания. А теперь мы гадаем — глубоко, в самой сокровенной тайне сердец, — имели ли смысл все наши протесты и бунты. Мы думаем, что, может быть, во Вьетнаме мы победили, что единственное равенство среди людей — равенство перед кошельком, что некоторые книги и музыку следует подвергать цензуре, и думаем, не мы ли первыми позовем полицию, если новое поколение протестующих выйдет на улицу. Молодость рвалась и горела; а зрелость размышляет у догорающих очагов».

— ..хотел коротко постричься и оставить только крысиный хвост… — Кэрол прокашлялась. — Лаура, вернись на землю! Очнись, Лаура!

Она моргнула. Хиппи исчезла. Рыбный ресторан снова стал тихой заводью.

— Ох, извини. О чем ты говорила?

— Макс, младший сын Ники Сатклифф. Восемь лет, и он хочет коротко постричь волосы, чтобы сзади был крысиный хвостик. И ему нравится вся эта музыкальная чушь в стиле рэп. Ники не позволяет ему это слушать. Ты представить себе не можешь, какие же грязные слова в наши дни звучат с пластинок!. А тебе стоит об этом подумать, Лаура. Что ты будешь делать, если твой малыш захочет так постричься или шляться с бритой головой, распевая непристойные песни?